Понятные непонятности

Сложные и жизнеутверждающие откровения тех лет, когда этот фильм появился, войдут, таким образом, в сознание ребят органично и просто, на недвусмысленных эмоциях, на доступных им примерах. Они самый дух времени почувствуют на вещах простейших. На ненависти. На любви.

Какой фильм ребятами любим особенно? Тот самый, который и мы когда-то больше всего любили,- не «Чапаев» ли?

«Чапаева» они понимают? Смеются, когда бойцы, побросав оружие, ныряют в реку в поисках его, а сам Чапаев поясняет новичку-комиссару: «Купаются, жарко». Замирают, заслышав зловещий барабан каппелевской атаки. И в третий, и в двадцать третий раз – все равно замирают, и все равно ликуют, когда он появляется, наконец, Чапаев, в своей развевающейся за плечами бурке. И в третий, и в двадцать третий раз, расширив глаза в горестном недоумении, смотрят на сомкнувшуюся водную гладь,- может, оно все-таки произойдет, чудо? Понимают все. А между тем разве так уж доходчив для них комизм того вопроса, который задает Чапаеву из толпы крестьян какой-то дотошный дед: «А ты, Василь Иванович, за кого – за большевиков или за коммунистов?» И так ли уж просто все то, что происходит поначалу между легендарным комдивом, избалованным собственной феерической славой, и «человеком со стороны», новичком, присланным для политического, идейного руководства? Ребята не всегда сумеют должным образом оценить выдержку Клычкова, его безукоризненный такт? Экая беда! Оценят когда-нибудь.

Словно так просто все, что происходит в романе Диккенса «Домби и сын» между Флоренс и ее бесчувственным отцом! Но мы сами обливались слезами в детстве над этими страницами и, детям нашим даем читать. Словно так уж просто все, что совершается в повести М. Твена «Принц и нищий», будто это водевиль с переодеваниями, а не одно из интереснейших исследований века! Словно так уж обязательно, чтоб сразу было понято все! К хорошей книге человек возвращается не однажды. Возвращается,- и в разном возрасте читает по-разному. Возвратится он – рано или поздно – и к хорошему фильму. Возвратится – и все, что было не понято, на этот раз поймет до конца. Был бы фильм – хорошим! Словно мы сами так уж разбираемся в перипетиях войны алой и белой розы, когда читаем роман Стивенсона «Черная стрела»! Нам, положа руку на сердце, всегда понятна возвышенная сатира Свифта? Мы все понимаем в журнале «Наука и жизнь», который, как правило, любим? Но мы же читаем, продираемся, лезем.